ШЕСТАЯ КНИГА СТИХОВ
Собрание актуальных текстов
«Формика» Санкт-Петербург 2002


* * *
Второго января двухтысячного года
посмотришь за окно и скажешь: «Боже мой!
Какие на дворе минувшие погоды,
и белый снег не бел – припорошен золой!»
Второго января двухтысячного года
ты тот же, что вчера, такой же как вчерась!
А голубая кровь и чистая порода –
игра не для тебя, как деньги или власть.
Второго января двухтысячного года
под камнепад нулей – ни иудей, ни грек,–
под склянный перезвон, не разбирая брода,
в живой реке времен – ты просто человек.
И древен, как трава с когтистыми корнями,
и черен, как земля, бесформен, как вода, –
ты меряешь века мгновеньями и днями,
второго января, и присно, и всегда...
январь 2000

* * *
Тут, совсем недалеко,
за углом направо,
то ли дышится легко,
то ли блещет слава…
Там, совсем недалеко,
вечной жизни счастье,
и совсем недалеко,
да не в нашей власти!
Тут совсем недалеко,
Господи, помилуй,
вышло так, что все пошло
вкривь и вкось, и мимо…
Там, совсем недалеко,
миллион терзаний –
телефонный автомат,
только номер занят…
Тут совсем недалеко,
я-то помню точно,
что ни день твое письмо
доставляла почта…
Там, совсем недалеко,
ближе не бывает,
прошлогодний снег лежит,
все никак не стает,
и совсем недалеко
капля камень точит –
что за улица, где дом?
Точки, многоточья…
ноябрь 2000

* * *
Размякнет, размокнет, раскиснет,
расквасится в талом снегу
движенье общественной мысли
и жженье свободы в паху,
и в ироническом свете
высоких февральских небес
в безумье горланящий петел –
поэт, метромании бес,
в бессмысленном ажиотаже,
в восторге сложения слов,
и в раже, балденье, кураже –
ты лишь словогон, словолов,
в раскачке метрической трепки,
в разливе возвышенных чувств,
меж тропом и трепом, и стопкой
растущий на пустоши куст…
Какое завидное право –
жить самозахватом идей
и в комплименте на «браво»
сквозь слезы не видеть, ей-ей,
ни лож, ни партера, ни свода
балтийских поблекших небес,
и мятное слово «свобода»
цедить сквозь беззубие, без…
февраль 2000

* * *
Размокнет, размякнет, раскиснет,
расквасится в талом снегу
движенье общественной мысли
и жженье свободы в паху.
А ты – не успеешь и охнуть
как черным накроет крылом
тяжелое облако с Охты,
нависшее сверху орлом!
Придавит, придушит, присыпет
мучицей гнилой и снежком,
раскрасит стыдом или сыпью –
а ты петушком, пастушком
в задиристой стойке балетной
болванчик, дурак-дурачок,
и в этой минуте последней,
мелькнувшей как детский сачок.
февраль 2000

* * *
Февралю бы заплакать,
да чернильное горло свело,
и ни вдоха, ни выдоха,
пауза, кода сознанья,
черной коброй трехгорлой
качается год над страной,
холодно, холодно – видишь
округло дыханье…
Катится роликом, ноликом
или в серсо колесом,
в присказке детской –
колбаской по улице Спасской –
бублик нулевый бесплотен,
прожорлив, весом и несом
страхом предчувствий,
отметин, пробоин и вмятин.
Чур меня, чур, не лови,
не накидывай ноль, не замай,
я же не птица –
кольцуй не кольцуй – не летаю…
Летному полю подобна
под снегом страна залегла,
рыщет прожектором время –
нулевая жадная стая.
февраль 2000

* * *
Я уже ничего не успею
и не стоит уже успевать…
Дождь июльский, с разбрызгом и пеной,
даже в памяти не удержать.
Золотая пыльца на страницах,
золотое сверканье Невы,
когда медленно солнце садится,
и с тобой мы, так странно, на «вы».
Как стремительно сладко, как быстро
пролетела, прошла, пронеслась
жизнь – не птица и не колесница,
а над духом телесная власть.
июль 2000

* * *
Эти женские штучки-примочки:
слезы, всхлипы, дыханье с прерывом,
фотографии в профиль – красиво!
Обнаженное плечико – мило!
Истерический выверт, истома,
холм подушки, ночная рубашка –
все для вечности. В дамки из пешки!
Взгляд кошачий, изгиб лебединый.
С мыслью трезвой, хотя бы и в спешке, –
шахматист, но играющий в шашки.
Восхищенье уловленных взглядов –
вот реванш над судьбой несчастливой.
Челка черная с синим отливом.
Взгляд тоскующий, жаждущий… Адов…
июль 2000

* * *
Не ходи туда, не надо,
ничего там не найдешь.
Нету складу, нету ладу,
и с собой не заберешь,
что потеряно – не сыщешь,
не сложилось, не срослось,
брось, не пыжься, ты не сыщик,
это прошлое – не трожь!
Не вытягивай, как жилы,
не ощупывай, не мни –
воздух медленный, ленивый –
низко голову пригни –
дверь в воротах низковата,
ниже кланяйся, дурак,
тень на камне резковата –
все не впишется никак,
все не впишется, не ляжет,
видно места не найдет,
бессловесная не скажет,
перетерпит, не уйдет…
ноябрь 2000

* * *
Идиллия Новой Голландии
с зеленоголовыми утками,
бурыми водными гладями
и деревянными будками,
красно-кирпичными сводами,
булыгой мощеными скосами,
плюханьем снизу, под мостиком,
мелкими, дробными волнами;
мостками с прогнившими досками,
воротами с петлями ржавыми,
плитами, стертыми, плоскими,
почти что уже не шершавыми,
берега флюсом, с припарками
тиной, кувшинками, ряскою,
просвистом ветра под аркою,
рябью, осиновой тряскою…
и в наплывающей темени –
еле уже различимою
влажною гущей сиреневой –
пьяной толпой разночинною,
тенью, клонящейся к тени же,
но разделенной каналами,
с теми же, теми же, теми же
пенями жалкими, вялыми…
то ли в болотной испарине,
то ли в тумане арктическом
Чухна и Голландия сварены –
спарены в эротическом
шоу с коньячною выдержкой,
но с монастырскою крепостью,
небом балтийским – для вытяжки –
накрыты, с масонскими ребусами.
ноябрь 2000

***
Ехать бы, ехать
из Петербурга в Москву,
из Москвы в Петербург,
жизнь напролёт,
не спеша,
девок валдайских
на ощупь ценить,
нестыдливых,
вспомнить Сенеку:
«ты тащишь с собою себя»,
девкам читать
из Шамфора,
не то, чтоб для смеха.
Ехать бы, ехать…
На станциях –
водка да щи,
лошади чалые,
половопегие,
снулые.
Сушь ли,
распутица,
грязь по колено –
п-а-а-а-шли!
Выдохом,
выхрипом,
выхлопом,
в-ы-ы-ы-пью
и филином –
выриным!
Вёрсты
помножить
на дни,
разделить
на мгновенья
любви,
из результата
вычесть остаток удачи…
Что там
в ответе?
Дорожные жалобы,
пни,
чахлая поросль,
взвесь на лице
дождевая, живая…
Ехать бы, ехать.
октябрь 2000

* * *
Всыпет, всыпет мокрым снегом
тебе по первое число
январь и ты поверишь слепо,
что время новое пришло!
И как по маслу, как по руслу,
во всю ивановскую, вскачь –
лети за птицей-тройкой русской,
дуркуй, дурачься и дурачь!
И под слепыми небесами
остановись среди зимы:
прости нас, Господи! Мы сами
не чуем под собой страны...
И онемевшею душою
не возлюбить и не простить,
а только с частотой блажною
пространство мерзлое крестить.
И, узнавая в птичьем крике
свой голос, голову задрав,
смотреть, как елочные пики
дырявят голубой рукав.
январь 2001

* * *
В пьяной сырости, в тяжком загуле
непутевой, нескладной зимы,
в дрызге, просвисте, посвисте, гуле
ветра с мокрядью маешься ты.
Майся, майся, жгутом завивайся,
заливайся по горло вином,
уходи, отставай, оставайся,
с головой зарывайся в пальто –
ты не спрячешься и не пытайся,
все равно не о том, не о том!
Не о том, не по чину, не к месту,
не путем, кое-как, не всерьез –
балагур и юродивый местный,
просто дурень, ни пьян, ни тверез.
Все не выболтаешь, не расскажешь,
не провоешь себя, не продашь,
не размочишь, развеешь, размажешь,
все никак за пятак не отдашь!
11 февраля 2001

* * *
В феврале сходить с ума –
кому ума не доставало?
В мычанье сладостном «мы-ма»
мелькает смысл под одеялом
тоски без просыпу и сна
без утешенья и побудки,
и не свисти мне, что весна
в скворешне прячется и будке.
Она настанет для того,
кому ума не доставало
с утра твердить: мороз – ого,
да что-то нынче снегу мало.
15 февраля 2001

* * *
В.М.
Растекаясь не мыслью по древу,
а в февральской воде растворясь,
в землю, в месиво, тонкую плеву
досознанья обратно просясь,
ты – дыхание жизни непрочной
и тяжелая стычка причин,
и тоски омулевая бочка,
и куплет, и припев, и зачин.
И таясь, и боясь, и вплетаясь
в иноходь, иносмысл, иновязь,
языком о косяк заплетаясь,
прошиваешь отточием бязь.
И короткая эта рубаха –
то ли печь, то ли течь, то ли речь,
где от запада и до запаха
ничего не спасти, не сберечь –
с головой тебя выдаст. А плакать –
только воду в ступе толочь!
И творожит февральская слякоть,
да ознобом колотится ночь.....
17 февраля 2001

* * *
Из железной арматуры,
из бетонных стояков
день выглядывает хмурый –
поглядел и был таков!
То ли беженец с Кавказа,
то ли местная шпана –
длинно сплюнет, зыркнет глазом,
руки в брюки и айда!
Не ищи его – не надо.
Он такой же, как и те,
из бытовки как из ада,
предстающий в наготе,
непотребный, неподсудный,
тихо крадется, как тать,
нераскаянный и блудный
сын – кому его искать?
Он как те, что были-сплыли,
и как те, кого не ждут,
ветром скрученный из пыли
по глазам секущий жгут.
Безнадежный и убогий,
с дурью, хмарью, ломотцой,
был да сплыл и, ладно, с Богом,
все же, стало быть, с отцом!
В подворотни зев, под арку
проходным уйдет двором
выдох пара, круглый, жаркий,
не держи его, потом
все равно присыпет крупкой,
мелкотравчатым снежком,
между булочной и скупкой –
цельностянутым мешком!
И закатится, как мелочь,
под пустой пивной ларек
беглый каторжник и сволочь –
промелькнувший между строк
день ли, бомж, поддатый нищий.
ушлый, дошлый и срамной –
клок листа бумаги писчей,
неисписанного мной.
11-18 февраля 2001

* * *
Сопли что ли размажет зима
по лицу у Апрашки –
там где лед полысел – не вода,
завитки и барашки.
Вот те на! Будем живы, видать,
и хана зимней дури.
Дон Жуан (водка,спирт – твою мать)
подъезжает к Лауре!
И топорщится сломанный куст
распальцовкой блатного,
матерьялен, согрет, даже густ
воздух, как подмалевок, основа:
основание жизни такой,
про какую никто не напишет,
но какая сама за себя
постоит и продышет.
17 февраля 2001

* * *
Смотри – уже свисает с крыши
самоубийственная туша
из снега первого, второго,
и нынче ночью, в пол-второго,
не под гимнические песни,
а под возню бузы воскресной,
все это крякнет, треснет, слезет
правее двери от парадной.
Еще чуть-чуть, так, аккуратно.
И, медленно скользя по жести,
без героического жеста,
без напряженья и аффекта,
добьется все-таки эффекта
и ухнет вниз, взлетая кверху!
Как третий снег, второй и первый –
в таком порядке небывалом
и цвете алом, алом, алом....
17 февраля 2001

* * *
И спереди, и сзади, а нелеп
декор Суворинского театра –
он сзади выглядит, как склеп,
а спереди, как Клеопатра.
И преизбыточен, дебел,
как тело перезрелой львицы
(зеленка, вкрапленная в мел
и молью траченные лица).
Глядишь и шмякнутся, как ком,
кондитерские завитушки –
тургеневской бородки холм
и бакенбардовые тушки.
Должно быть, спутав времена
или спряжения глаголов,
он стал к Апрашке задом. На
кой черт тогда ему приколы?
Зачем повесил фонари,
каких в Китае не бывало,
когда закат, как нефть, горит
и небо с краю запылало?
Зачем опутан, как блатной,
колючкой, обнесен забором?
Он здесь на месте, он здесь – свой,
никто не сунется с укором.
Здесь все – смешенье языков:
чечня, туретчина, китайцы.
Потерся здесь – и был таков.
Ищи-свищи, как в поле зайца.
С Фонтанки ветер принесет
плач детский зимовавшей чайки.
Здесь торг уместен и народ
не сбитень просит или сайки.
Здесь жизнь сама идет вразнос,
в разлив, в бутылях и флаконах,
здесь воздух крут и выбор прост
и публике не до поклонов.
Уже не вызовут на бис
всю эту пеструю ораву,
но те, что смотрят сверху вниз,
смеяться не имеют права.
Театр. Задворки. Суета
большого торжища, базара...
Не та пропорция, не та.
Но времени осталось мало.
18 февраля 2001

* * *
Виктору Кривулину
Вот и все, что ты можешь – запомнить!
А помочь – чем ты можешь помочь?
Обитатель неприбранных комнат
просто вышел и сделалась ночь!
В приоткрытую дверь из прихожей
тянет комнатным духом, теплом,
но теперь ты и я – лишь прохожий,
и теперь этот дом – только дом.
И отсюда тебя не окликнут,
и сюда тебя не позовут.
Да и ты не осмелишься крикнуть –
если слышишь, откликнись, я – тут!
март 2001

* * *
Вот и вышла – короче дыханья
легче пыли, бессмысленной лжи,
вроде бабочки легкой порханья,
не такая как хочется жизнь.
Не такая, а словно бы с краю
робко жался, боялся войти,
и смотрел, как она, отлетая,
с укоризною шепчет – прости!
Вот и все. Только небо пустое.
Только мокрая чахнет земля,
да бессмысленно мечутся строем
птицы в небе, пространство кроя.
И по выкройке этой безумной
по разметке – от сих и до сих –
единицами, разностью, суммой
снизу с жалостью видишь ты их.
И они тебя видят, должно быть,
и жалеют тебя, ей же ей,
и неловко так, робко, на пробу,
не зовут – окликают скорей.
И без имени ты, бедолага,
без отличий от тварей иных,
пьешь по капле небесную влагу,
цедишь время – от сих и до сих…
март 2001

* * *
Пахнет гнилью и солью, и йодом
под чухонским застиранным сводом,
где тебе равно наплевать –
ять вернуть или ё потерять.
Ах, ты, Господи! Тянет – теплом!
С жизнью вечной – похоже – облом…
А стишком ли, балладой ли, одой
ты родня – бузине, огороду,
дядьке в Киеве, прочему сброду,
да Маркизовой луже, где броду
сроду не было. Чуешь породу?
Пахнет йодом и гнилью, и солью –
как в больнице – смертью и болью,
как на кладбище – жизни тщетой,
за оградой её – нищетой.
Под белесым, залатанным сводом
пахнет потом и кровью, и медом.
Пахнет морем и рыбой, и гнилью –
человеческой малою былью.
Под застиранным, латанным сводом
пахнет гнилью и солью, и йодом!
апрель 2001

* * *
Сквозняком напролет от окна
тянет к двери.
Ну чего мне, какого рожна?
Жизнь – потери!
Это маятнику – все равно:
влево, вправо...
Жизнь не вызовешь на поклон
криком – Браво!
Уж как сыграно – так и быть,
карте – место!
Жили долго, успели забыть,
козырь – крести!
апрель 2001

* * *
Нынче с севера к югу летят облака.
Почему не обратно?
На оконном стекле дождевая вода,
грязь, разводы и пятна.
И смотреть через этот коллаж
не сказать, чтоб занятно.
Не смотри! Не заставить, увы, дурака
муку выразить внятно –
это с неба катится вода
и идет на попятный.
Что ж ты маешься, видишь, летят облака,
повторяясь двукратно
в лужах, окнах – живая вода,
что ж тебе не понятно!
апрель 2001

* * *
Какое время живет в наших домах –
настоящее, прошедшее, будущее?
Плюсквамперфектные лестницы
в Коломне – с зияющими провалами
лесчатки, но пахнущие пирогами
с вязигой, щами, антоновкой и
довоенной, той, до 14 года, жизнью,
ведут вниз и наверх уже не выводят.
Лестничные площадки с недобитыми
витражами в высоких окнах – равно
не помнят гимназистов, реалистов,
фэзэушников, лишенцев, орденоносцев...
Разве что гвоздем выцарапанную фразу:
«Забыл ключ – ушел гулять! Вернусь поздно!»
Памятник ушедшей эпохи, ушедшей жизни.
Наши слова разлетелись по ветру,
наши старания выучить
«темный язык» – тщетны.
В комнатах – пахнет пылью, старостью,
предсмертным потом – и сквозняки
холодного лета не могут вытеснить
этот тяжелый комнатный дух –
он один – наше настоящее. Он уйдет –
вместе с нами. Коридорами вечности,
лестницами давнопрошедшего, в подвал,
где пахнет сырыми дровами,
в неразделимой братской участи
сваленными грудой на каменном,
известняковыми плитами выложенном полу...
Останется ключ от двери, тень от окна
на давно облупившейся стене, рубиновый блеск
витражного осколка, широкий подоконник
с консервной банкой для окурков,
почтовый ящик, кнопка звонка...
И гвоздем выцарапанная на стене надпись:
«Сейчас вернусь. Подожди....»
июнь 2001

* * *
Остров Каменный, голый, насквозь продувной,
продырявленный таяньем снега,
обтекаемый Невкой, не то чтоб Невой,
но когда ледоход – не до смеха!
Остров летний, гуленый, веселый, хмельной,
в оторочке прибоя и пены,
возле самой воды, там, где ветер сквозной
то ль упал, то ли встал на колени.
Ах, ты, Господи! Тянет теплом от воды!,
и слова отпуская на волю,
что ж ты плачешь, бедняжка, все вроде лады,
только сердце сжимается болью.
То ли верба в пуху, то ли пухнут сады
в сером пеплуме с белым обводом.
И легко и небрежно – живые плоты –
льдины тают – вплавляются в воду.
И не Каменный вовсе, а мокрый, живой,
истекающий времени соком,
малый остров ли, остов ли жизни иной,
не замеченной мной ненароком....
март-апрель 2001

* * *
Вот наступит лето... И тогда...
и наступает, и проходит...
О, Господи, уже? Как быстро!
Но, ничего, еще не все потеряно!
Мы с тобой ещё... Нет, –
мы с тобой уже... Уже не успеем,
уже не сделаем, уже не скажем,
уже не напишем, уже не..........
Хуже нет беспомощной самоиронии!
Видеть вижу, даже выразить могу,
да черта ли мне в том! Восторга нет!
И дух не захватывает, как когда-то
на Дворцовом мосту – дождь во всю силу,
а ты на самой его середине и в самой
сердцевине воды, когда и Нева и Небо
сливаются в невонебо или в невонёбо!
И что мне за дело, что там в календаре,
тогда или нынче – если запомнила это
намертво, домертва. Как дождь в июле,
в самом начале, бестолковую толкотню
дорожек бульвара ли, парка между
зверинцем и метро, запотевшее серебро
пивной жестянки, теплый дух шалманчиков,
где на скорую руку, но с восточной учтивостью,
мастерится нехитрая, но для славянского глаза
забавная снедь; водяная пыль на лице,
вода поверх травы – ее уже не впитать
сочной земле, воде уже не просочиться,
все – сыта по горло! А из треугольного
просвета пивной жестянки само льется
пиво и, смешиваясь с несильным дождем,
пенится, веселится. И ты удивляешься –
Господи! Посмотри, какие невероятные,
да посмотри же, правда, я таких никогда
не видел, листья ! Это – каштан? Ничего себе!
А листья и вправду небывалые –
как вырезанные из жести,
с выпуклым рельефом, темно-зеленые,
бархатистые, жестко закрепленные по семь штук
на отростке стебля, неотторжимые друг от друга.
Но это только начало июня. Еще дождливо,
и придорожная пыль оседает, прибитая дождем,
не успев долететь до дерева
с большими листьями. Еще лето... Уже....
июнь 2001

* * *
Что выехал в Ростов.
И.И. Дмитриев
Из книги бытия
один был вырван номер.
И в книгу внесено,
что «выехал в Ростов».
П.А. Вяземский
Дверь в комнату закрой,
свет погаси, не слушай –
весь мир – дыра дырой–
смотри – надует в уши!
Сквозит, юзит, свистит
и поддувает снизу,
за то и Бог и простит,
что выедешь без визы,
отправишься в Ростов
в чем был и без поклажи,
жил-был и был таков,
хранитель божьей блажи,
и в сладкой ломоте,
ломоте и дремоте
тебя припомнят те –
подруги, бляди, тёти.
друзья – говоруны,
(позыв к словесной рвоте),
кем сны твои полны
в небесном окороте,
кто в толчее живой,
бессмысленной и жаркой,
огнем был и золой,
и солью был и шкваркой.
Попутчики… В Ростов?…
Не больно и хотелось!
Куда мне! Не готов!
Пилось, да не допелось!
Не до, не ре, не ми…
не граду и не миру,
попробуй отними
не дудочку и лиру,
не голос или слух,
а оттиск, след, впечаток –
вошедший в бытиё
так, как рука в перчатку!
18 октября 2001

* * *
Яжелбицы и Чёрная Грязь –
хватит, всё, не поеду, вылазь!
Нету больше хотелки хотеть
грязь месить, под попонкой потеть.
А мякиной, овчиной, дерьмом –
пахнет всюду и запах знаком
как детёнку кормилицы грудь
или белая жидкая муть –
молоко невысоких небес –
так чего ж ты, куда ты полез?
В святцах нету свободной строки,
а пророчества так глубоки –
зачитайся и, амба, пропал,
бомбардир, запаливший запал,
и с раззявленным розовым ртом,
ждущий, как же бабахнет потом!
13 декабря 2001

* * *
Не задворки и окраина –
новостроек дикий лад.
Остов угнанной машины,
приподнявший тощий зад.
Омерзительное счастье –
захлебнуться кислотой
петербургского ненастья,
острого как окрик «Стой!».
Стой, замри, умри, воскресни,
все в одном стакане – пей!
Не получится, хоть тресни,
жизни вечной, не робей,
не робей, не ссы, не бойся,
ничего, что не в себе,
отопри, замкнись, откройся,
и цепляйся как репей,
выдох – вдох… такое счастье,
только ниточка слабей,
только ленточка бесцветней,
жизни сумерки темней…
24 ноября 2001

* * *
Распластайся по белому полю
черной рванью чернильной строки –
Благодарствуйте! И снегом-солью
потчуй, потчуйся и не моги
отказаться, отсечься, отречься,
отвалиться от белой груди –
молока материнского – речи.
Бред бреди, огород ерунди –
пионер, проходимец, предтеча
иноходец, теряльщик причин,
ощутимая боль под предплечьем,
лишь начало, посыл и зачин
непостижного русского бреда,
где не важен ни сан и ни чин,
лишь надежда – авось, да доеду!
и по маленькой – за почин!
Ой ли Питер – обитель, обидель,
обижальщик ранимых сердец,
воевода, вояка, воитель,
но двух станов, ей-ей, не боец!
Не боец – немец-емец и перец,
шантрапа, пацанва, оголец,
шаромыжник, подельник, сиделец,
полный ...ец и холодный потец,
страстотерпец и мученик хренов,
голубец и искатель путей,
евнух, страж исчезающих генов,
затеватель завидных затей,
ты в растворе насыщенном соли
капля малая, вроде слезы,
голос с дрожью и тайною болью –
сладкой вытяжкой винной лозы.
Распластайся, распнись и останься
в жалком возгласе «Боже ты мой!»
но не пыжься, не бзди, не пытайся
сдрейфить и запроситься домой!
Ибо дом твой – пустыня из снега,
соль земли, мировая печаль,
и такая безмерная нега –
безначальная, что отвечать
нужды нет – ибо быль или небыль –
это Божья медаль и печать.
1 декабря 2001

* * *
Что там линия жизни пророчит,
и куда – далеко ли ведет,
за нос водит, дурит ли, морочит,
теребит и веревочки вьет?
Что ты там разглядишь – в паутине
линий, стрелок, пунктиров, штрихов –
в этой антике, строгой латыни,
тайном смысле пробелов, слогов?
И дознаешься если, то как ты
совладаешь со страхом своим –
обладатель свидетельств и фактов –
изнутри прожигаемый им…
И в неведенье, трепете, страхе, –
зачурайся, сховайся, замри,
уподобясь и зверю и птахе,
чуя тягу и холод земли.
19 июня 2001

* * *
Как должно быть – не знает никто.
Получилось – уж как получилось!
Ну, а что не сложилось, так то
так и так, все равно – не сложилось!
И смешно и грешно, а прошло…
Проще пареной репы. В остатке –
лед на лужах, дневное тепло,
да неровности каменной кладки.
И такая, ты знаешь, печаль,
что без всхлипа не выдохнуть даже,
по осеннему птицы кричат
в небо вляпаны газовой сажей.
Никому не подвластная жизнь
в беззаконном своем воплощенье
дышит, движется, тянется из
сил последних, не мысля о мщенье.
Теплый ветер в растворе окна –
простота беспородного счастья –
ничего не останется…На
кой тогда тебе божье участье?
И в безвидном, безжалостном, злом,
всеобъемлющем хаосе страха
ты бессилен. Но дышит теплом
ночь, земля первородного праха.
9 октября 2001

* * *
Старенькой седенькой девочкой,
старой развалиной тетенькой
станут Психея, Кассандра,
так волновавшие юношей
съеденной молью поры.
И в подагрической немощи,
и в тремолическом трепете
в толстых запрячут тетрадках
то ли обиды прощенные,
то ли святые дары.
В этих тетрадках клеенчатых,
ржавыми сцепленных скрепками,
страшные кроются тайны,
любовный мешается бред
с черным арктическим холодом,
запахом керосиновым,
цоканьем коготками,
писком крысиной норы.
Ах, эти злые уловки,
ах, обольщенья искусство,
ах, прорицания пыл!
Черной вуалью, но с мушками,
белой пуховкой лебяжею,
молью побитой, повытертой,
с запахом пудры «Рашель»,
вроде цветочков в гербарии
девочки из прогимназии
(с призом за «Благонравие»)
остаться еще как смешно!
Правда, не лучше и стансами,
романсами, шманцами-танцами…
Шёпотом в сносках подстрочных,
колонкой словарной статьи.
11 декабря 2001

* * *
И этот день прошел как тысячи подобных
да поздно понял ты – нельзя считать подробно
ни дней число в году, ни на душе отметы,
ни промахи свои, ни острые ответы –
какие пустяки, какое пустозвонство –
копейки, медяки – да хоть помножь их на сто!
Помножь и раздели и выброси на ветер,
расплачься, разревись, совсем как юный Вертер,
запнись, споткнись, смутись и покрасней некстати…
Не выйдет… Перерос… Не по размеру платье…
И этот день прошел – весь без примет особых –
а ты тверди себе: едины плеть и обух,
едины – плоть и дух, душа и мысль едины,
но так нехорошо здесь ветер дует в спину.
И малостью такой ты кажешься себе же,
Бог знает, почему твердя «велми, дондеже»…
24 октября 2001

* * *
…как счёт от одного до ста…
В. Мишин
Тяжелой походкой, в тяжелом пальто
случайный прохожий, почти что никто
пройдет, словно сгинет, и нету его –
случайный прохожий в случайном пальто.
Случайно похожий черт знает на что,
пальтовый прохожий с каким-то рожном,
негожий ни рожей ни – contro – гузном,
пройдет, бормоча, «перемножим на сто…»,
а что перемножим и на сто зачем,
ломай себе голову хоть кирпичом,
а все не узнаешь и будешь твердить:
умножить, помножить и муторно жить.
С тяжелой походкой, в тяжелом пальто
и я не подарок, и, брат, никто…
Коломна, Апрашка, Промзона Парнас,
промятый под нас полосатый матрац,
и с хриплым дыханьем наверх к небесам
к архангельским трубам, альтам и басам,
дрожа от побудки, готов и ты сам,
готов, да в тяжелом, нелепом пальто
ты будешь опознан Случайным Никто.
5 декабря 2001

* * *
В.М.
С какого перепугу
недругу и другу
ты выболтаешь,
высвищешь,
просвищешь,
что ты, такой сякой,
неловкий и смешной,
тем и богат, что
от рожденья – нищий?
А что еще сказать,
не поминая мать,
и не склоняя
родственные связи,
как в узел завязать
излишки – ер и ять –
ни дать, ни взять, опять
из князи – в пешки. В Грязи.
С мешком, пешком,смешком
ровняя честь отчизны,
ты мал и бос, и наг,
бесстыден, честен, нагл,
иголкой и ушком
в суть проникаешь из вне.
Сурова жизни нить,
а ты и фьють и фьить,
ах, батюшки, какая незадача,
как весело сорить
глаголами на -ить
любить, крутить, шутить
а эвфемизм «итить»
способен заменить
не «быть или не быть»,
а праоснову жизни.
24 ноября – 1 декабря 2001

* * *
Смотри, запоминай,
хоть пальцами на ощупь,
мни и переминай
труху, солому.. Проще –
всё спустишь ни за грош!
Разлив словесной браги
нечист и нехорош,
как в чеховском овраге…
Когда не в глаз, а в бровь
сравненье на бумаге –
река времен и кровь
в кривых и синих жилах
на старческих руках
развязок и развилок.
На память, впопыхах,
узлов и узелочков,
завязанных впотьмах –
род сносок, тех, под строчкой,
в которых скрытый смысл,
и тайные причины,
хоронятся как рысь.
Ищите на отшибе,
нет смысла иль родства
с дыханием и свистом,
безмысленным единством
российского стиха –
в утробе материнской,
в чернилах завитка.
18 ноября 2001

* * *
Мерзлый камушек да лед,
почерневший от работ,
весь ногами перетерт
(ишь, колбасится народ!),
и толпы живое тело,
зная толк и помня дело,
так мешкотно, жарко, прело,
колыхаясь вправо-влево,
тянут душу из меня
на виду – средь бела дня!
Круглым бубликом дыханья,
воплем жалостным «Ай-яй-я!»,
обозначь себя средь прочих,
если сможешь, если хочешь,
если общее дыханье
в направленье колыханья,
не потянется стихами –
струйкой пара изо рта –
тра – та – та – та – та – та…
2 декабря 2001

* * *
В начале декабря
куда спешить, скользя,
еще не очень ясно,
а льзя или нельзя,
напрасно, не напрасно,
судьбу на фук беря,
взыскуешь неопасно.
И предвкушать чего –
желанья перемен,
иного времени,
текущему взамен,
иной судьбы? Зачем?
Зачеркнуто: Что было.
Написано: Дано…
А дальше – что? Забыла…
И… кончилось кино.
2 декабря 2001

* * *
Твое дело – труба,
мое дело – труба,
продыши, протруби,
продуди тру – ба – ба
тру – ба – ба,
тру – ба – ба,
мое дело – труба,
твое дело – труба.
Из трубы поднимается
белый дымок,
вслед за ним повторяй –
«одинок, одинок,
однобок, одноног
и один знает Бог
на кой черт он меня
до зимы доволок!
Моё дело – труба,
твоё дело – труба
и кровит, к железяке
примерзнув, губа…
13 декабря 2001

* * *
Две тысячи второй
и день второй в году,
как лошадь в поводу
снег у дверей горой,
остатки кутежа –
догуливай, бомжа!
Склоняй по падежам –
зима, зиме… Кружа
по улицам пустым,
продрогнув до костей,
не в дом, не из гостей,
а, нагрузившись в хлам,
а, накачавшись в дым,
тверди себе –
я сам – и Ева, и Адам,
я сам себе с усам,
и Ной себе, и Хам,
я сам, я сам, я сам,
я сам себе с усам…
2 января 2002

* * *
Не побрезгуй – поживи!
Выдохни и охни –
что ж мы, Господи! Одни?
Сдохли все? оглохли?
Только снег да черный мрак –
мука расстоянья,
и не видит Божий зрак
глубины отчаянья.
И такая нагота
сердца, и такое
жа-ло-ст-ли-во-е
нутро, что не успокоить,
белым снегом не застлать,
не заспать, не скинуть,
разве что забыть как звать,
в белом поле сгинуть…
3 января 2002

* * *
Хоть завой, хоть в запой,
хоть закройся рукой –
не хочу! всё равно!
отвалите!
я чего-то не тут,
где слова не растут,
что – мешаю?
ну, чёрт с вами –
спите!
выть – не петь!
вопль – не медь!
трубы медные
лают и лают!
и ба-лу-ууу-ет мороз,
и гу-ууу-ля-ет пурга,
злые ангелы
в небе летают.
3 января 2002

* * *
Да тебя ж ничто не держит,
не цепляет на крючок,
не торчи, как в поле першинг,
как в борделе новичок!
Ё-моё! Твоё – не бойся!
Небо – лёгонький сачок –
и тебя накроет сверху,
но – обмылочек, клочок,
ты провалишься, проскочишь,
просклизнешь, скользнешь,
п – р – о – л – ь – з – н – е – ш – ь
и в сердечном умиленьи
с верху слезоньки прольёшь.
7 января 2002

* * *
Снег картонный,
воздух жёсткий,
наждаком дерёт
гортань.
Смех гортанный,
возглас хлёсткий,
нож на кой берёт
в карман?
Дух железный,
нож карманный,
жаркий выдох –
Выход – вот!
Вот те – на!
Нарочно, что ли?
Дверь раззявлена
как рот!
Выйди вон –
а там – такое,
что душа
не разберет,
слово Господа
простое
и прозрачное
как лёд…
7 января 2002

* * *
Ёлкой больше
не пахнет,
и к веткам
орехи в фольге,
мандарины
и крымские
яблоки ниткой
никто не привяжет.
Остались игрушки,
еще довоенные,
вата, фольга,
остов из проволоки,
картонные дирижабли,
лётчики, парашютисты,
стеклянные бусы…
Шар серебряный.
Шар золотой.
Ёлкой не пахнет…
9 января 2002

Вместо послесловия

Творчество – ни что иное как проявление любви к чему-либо, чем не являемся мы сами. Так утверждает наш знаменитый итальянский современник. Русская поэзия минувшего века, по началу серебряного, по окончании – бронзового, даёт немало примеров на эту тему. От гипертрофированной самовлюблённости («себе любимому посвящает автор») до чрезмерной преданности культовым категориям – часто у одних и тех же персон. Должно заметить, что минувший век, кроме металлических оттенков, обладал ещё свойствами «века-волкодава», и в нём не без труда удавалось сохранить любовь к чердынскому запределью или античному римскому другу. В русской поэзии были также внезапно возгорающие и затухающие «голубой» и «розовый» периоды, где вдохновение, успешно распуская пёстрые павлиньи веера, обозначало предмет своего вожделения.
Поэзия Т. Буковской – это прежде всего выражение любви. Любви к тварному миру и каждому его фрагменту. Озябшему воробью, старухе, кормящей воробья хлебными крошками, низко нависшему балтийскому небу, запущенному двору детства в Коломне с поленницами дров, к своему младенцу («не ты младенца учишь – он тебя – бесхитростной любови и веселью»). Материнская любовь заслоняет всё остальное, позволяет ощутить себя истинной частью бытия, его звеном, а не случайно заброшенной ветром былинкой. Именно в совокупности этих составляющих возникает одна любовь – любовь к Богу. Бог един, вездесущ и человеку явлен в обличии окружающего мира. Не может быть абстрактной любви к Богу. Видимо, не случайно первая серьёзная публикация стихов Буковской состоялась в «Вестнике русского христианского движения» (№124 – 1978)
И всё же речь о творчестве. В любви ведь можно изъясняться и чужими, заёмными словами. Не всякое творчество осенено доброжелательностью Творца. Поэзия Т. Буковской неповторима, её голос уникален («саунд должен быть жестким, без соплей» – позволим цитату из мира джаза), словарь без лишних эпитетов, отглагольных существительных и прочих ненужностей, слова пропущены через ток крови и идентифицированы с личностью автора. Буковская намеренно чуждается литературных игр, тем не менее, она может вытащить из забвения какое-либо слово или выражение и так вставить его в текст, что оно заиграет прежде не выявленными гранями. Отметим ещё безудержную энергию стиха и талант вести несколько параллельных линий, одну как бы поверх нот, поэтому при повторном и последующем прочтении открываются новые и новые варианты.
Просматривая несколько антологий русской поэзии, выпущенных в 90-е годы здесь и за рубежом, кое что перечитывая, увы, не всё читабельно, ловишь себя на мысли – перед тобой, за редким исключением, вереница советских поэтов, некоторым можно прибавить приставку « анти», но корень останется тот же. Их объединяет принятие или отторжение одних и тех же знаковых величин, использование одних и тех же художественных приёмов. Только крайняя степень отстранённости, не участие в каком-либо литературном процессе позволила Буковской сохранить самостоятельность. И последняя, скрытая цитата: почти все пишут, как могут, Буковская пишет, как хочет.
В.М.